Глава восьмая. Понедельник — день тяжёлый
Понедельник начался с тяжёлой головы.
Не больной — просто тяжёлой, как бывает, когда спал достаточно, но что-то всё равно не так. Как металл, который выглядит правильно, но звенит немного не так под молотком — и непонятно, в чём дело, пока не разберёшь.
Стефани лежала и смотрела в потолок.
Карта неизвестного острова смотрела в ответ.
Октябрь начался три дня назад. В академии это ощущалось — воздух стал другим, тяжелее и холоднее, утренняя зарядка теперь проходила в сером рассветном полусвете, и даже горн, казалось, разгорался охотнее, потому что снаружи стало холоднее, и тяга работала лучше.
Вставать не хотелось.
Это было странное ощущение — Стефани не помнила, когда последний раз не хотела вставать. В Айнбруке она просыпалась сама, раньше будильника, потому что кузница ждала и это было правильно. Здесь, в академии, первые недели были такими же — новое место, новые задачи, всё требовало внимания и сил.
Сейчас — не хотелось.
Она смотрела в потолок и думала о вчерашнем вечере. О горне, который угасал. О карандаше, который стал немного тверже. О пустоте там, где раньше было что-то тёплое и знакомое.
«Работа только началась», — сказала она себе.
Это было правдой.
Правда не всегда помогает встать.
Но она встала.
* * *
Тренировочный клинок она решила отковать ещё в воскресенье — в те несколько минут, когда смотрела на верстак с набросками и думала о следующей работе. Тяжелее обычного учебного. Не боевой — тренировочный, для отработки хвата и движений, тот, с которым Крайт заставлял стоять в стойке, пока запястье не начнёт помнить правильное положение само.
Учебные клинки в зале фехтования были стандартными. Стефани хотела свой — тяжелее, с другим балансом, такой, чтобы после него стандартный казался лёгким.
Это была конкретная задача.
Конкретные задачи помогали вставать.
Она разожгла горн — привычно, методично, с тем утренним ритуалом, который уже стал частью дня. Пока горн разгорался, она разложила материал. Сталь для клинка — не та, что нужна для боевого оружия, но достаточно хорошая для тренировочного. Взяла нужный пруток, осмотрела.
И замерла.
Она всегда осматривала металл перед работой — это была привычка, рефлекс, первое, чему учил Грюнвальд. Смотри, прежде чем бить. Металл говорит тебе, что с ним не так, если смотреть правильно.
Но сейчас она видела иначе.
Взгляд видел не просто поверхность — она видела сердцевину металла. Не как сквозь мутное стекло, как вчера, когда пыталась зачаровать обрезок, — а ясно. Структура металла читалась, как текст в хорошей книге: вот зерно, вот направление, вот — здесь, у торца, небольшое включение, почти незаметное, которое при ковке нужно вывести наружу или обойти. Она видела это так же чётко, как видела неравномерный цвет при нагреве.
Нет — чётче.
Она положила пруток.
Взяла другой. Посмотрела.
Этот был чище. Зерно мелкое и равномерное, включений нет, структура однородная. Хороший металл. Она знала это и раньше — на ощупь, по звуку, по тому, как он вёл себя под молотком. Но сейчас она это видела до начала работы.
«Интересно», — подумала она.
Отложила первый пруток. Взяла второй.
Начала работать.
* * *
Ковка шла хорошо.
Тренировочный клинок требовал другого подхода, чем боевой, — не тонкого, не лёгкого, а массивного, с намеренно более массивным клинком и рукоятью, рассчитанной на удобный хват при длительной нагрузке. Стефани работала методично, прогревая металл до нужной температуры, проковывая форму слой за слоем.
И всё время видела.
Видела, как меняется структура при нагреве — как зерно становится крупнее, как напряжения перераспределяются. Видела, где нужен следующий удар — не интуитивно, как раньше, а почти буквально: вот здесь металл чуть плотнее, вот здесь чуть тоньше, вот здесь граница, которую нельзя трогать сейчас, пока не выровнялось.
Зачарование не работало — она попробовала раз, осторожно, просто проверить. Пустота. Как вчера.
Но видение — видение работало.
Она закончила клинок к половине восьмого. Положила на верстак, дала остыть правильно. Осмотрела — привычно, придирчиво.
Хорошая работа.
Потом огляделась.
И обнаружила, что видит не только клинок.
Дверь мастерской — массивная, деревянная, старая. Она смотрела на неё и видела: вот здесь, в правом нижнем углу, в толще дерева — два хода. Маленькие, почти незаметные снаружи. Личинки древесного жука, судя по размеру и форме. Живые. Активные. Через месяц, может через два — дерево начнёт крошиться изнутри.
Она смотрела на дверь.
Потом — на котёл в ванной, когда пошла умыться. Она видела — нет, не видела, это было другое слово, не «видела», скорее «знала», но знала так ясно, как будто видела. Котёл. Медный, хороший, новый, всего несколько лет работы. И вот здесь, у соединения с трубой — микротрещины. Сейчас они не текут. Через несколько недель — потекут.
Переодевшись, Стефани стояла посреди мастерской и смотрела на свои руки.
«Это что-то новое», — сказала она себе. — «Этого не было раньше. Или было, но слабее? Намного слабее».
Она выдохнула.
Взяла куртку.
Пошла на зарядку.
* * *
Дара ждала у входа во двор — в пальто, с волосами, убранными наспех, с кружкой горячего, которую она держала двумя руками с видом человека, не готового отпускать источник тепла.
— Доброе утро, — сказала Дара. — Ты как?
— Нормально, — сказала Стефани.
Она смотрела на Дару.
Дара улыбалась — та самая улыбка, чуть больше лица. Стефани смотрела на неё и видела: вот зуб, правый верхний — пломба, старая, хорошая работа, держит уже несколько лет. Вот ещё один, нижний слева — пломба новее. Вот правая рука, которой Дара держит кружку — мозоль на лучевой кости, та особая мозоль, которая остаётся после перелома, когда кость срослась правильно, но место помнит.
Дара смотрела на неё.
— Стефани? — спросила она. — У тебя взгляд странный.
— Прости, — сказала Стефани. — Ты ломала правую руку?
Дара удивилась.
— Да, — сказала она. — В восемь лет. Упала с дерева. А откуда...
— Потом объясню, — сказала Стефани. — Сначала мне нужно к Красс. Передай физруку, что я отлучилась по поводу самоконтроля.
* * *
Красс открыла дверь аудитории семь на третьем этаже с видом человека, которого не удивить ранним визитом студента с необычным даром.
— Лютенберг-Фламберг, — сказала она. — Вы должны быть на зарядке.
— Я вижу предметы насквозь, — сказала Стефани.
Пауза.
— Заходите, — сказала Крас.
Она выслушала всё — дверь с жуками, котёл с трещинами, зубы Дары, старый перелом. Выслушала методично, не перебивая, с тем выражением человека, который складывает детали в картину и уже видит, какой она будет.
Потом помолчала секунду.
— Садитесь, — сказала она.
Стефани села.
Крас прошлась по аудитории — медленно, как тогда, когда обходила её по кругу на первом занятии.
— Когда вы выплеснули весь накопленный резерв, — сказала она, — вы не просто потратили силу. Вы разрушили переполненные каналы. — Пауза. — Понимаете, что это значит?
— Они были забиты, — сказала Стефани. — Потому что дар не раскрылся вовремя.
— Именно. Забитые каналы — это как трубы с известковым налётом. Через них что-то идёт, но плохо, неправильно, под давлением. — Крас остановилась у окна. — Когда они разрушились, организм начал строить новые. С нуля. Но теперь — правильно. Без многолетних наслоений, без неправильных привычек. Чистые каналы.
— Но пустые, — сказала Стефани.
— Пока — да. Почти пустые. — Крас повернулась к ней. — Но даже той малости, что есть, хватает для работы восприятия. Зачарование — это не только изменение материи. Это прежде всего — понимание материи. Видение её структуры. — Пауза. — Ваш дар начал с того, на что у него есть силы делать прямо сейчас.
Стефани смотрела на неё.
— Кости, — сказала она медленно. — Я видела старый перелом у Дары.
— Кости — это тоже материал, — сказала Крас. — С точки зрения зачарования материи — минеральная структура, кристаллическое строение, дефекты и восстановления. Ваш дар не делает различия между деревом и костью, между сталью и эмалью зуба. Материя есть материя.
Стефани думала.
«Материя есть материя», — повторила она мысленно.
— Это значит, — сказала она медленно, — что когда я чувствовала металл раньше...
— Это было начало того же самого, — сказала Крас. — Слабее, неосознанно, через перегруженные каналы. Как смотреть сквозь закопчённое стекло. — Пауза. — Теперь стекло чистое. Силы пока мало — но то, что есть, работает правильно.
Стефани смотрела на свои руки.
«Слабее, чем раньше», — подумала она. — «Но правильнее».
Это было странное утешение. Честное утешение — не «всё хорошо», а «вот как есть, и вот почему».
— Я раньше чувствовала металл, — сказала она. — Не так ясно. Но чувствовала.
— Да, — сказала Крас.
— Это значит, что каналы работали. Хоть как-то.
— Хоть как-то, — согласилась Крас. — Этого хватало на интуицию. На то, чтобы видеть дефекты лучше, чем обычный кузнец. На то, чтобы бить точнее, чем объяснимо физически.
Стефани подумала о клинке Касселя. О том, как увидела утолщение — не просто заметила, а увидела, как видят что-то, что не должно быть там.
— Я думала, это опыт, — сказала она.
— О, опыт кузнеца стал для вас основой, — сказала Крас. — Опыт и дар шли вместе, и вы не умели их различить, потому что опыт был на сто шагов впереди. — Она посмотрела на Стефани. — Теперь вам не надо учиться различать опыт и дар. Ваш опыт позволит развивать видение. И строить ваш дар, как положено. Медленно — как строят хорошую кузницу. Не за один день.
Стефани смотрела на свои руки.
Не знала, радоваться или нет.
Она видела жуков в двери. Видела трещины в котле. Видела старый перелом в руке подруги.
Но не могла зачаровать грифель карандаша без усилия на пределе возможного.
«Долгий путь», — сказала она себе. — «Ладно. Долгий путь — это всё равно путь.».
Это было честнее, чем «всё будет хорошо».
Она встала.
— Спасибо, — сказала она.
— Идите на занятия, — сказала Крас. — И запишите всё, что видели сегодня утром. Подробно. Это данные — они понадобятся. Для понимания вашего дара. И для будущих поколений.
* * *
Занятия прошли буднично.
На математике Вейс объяснял арифметику через передаточные числа, после чего написал на доске задачу, и Стефани решила её первой в аудитории, потому что вчера вечером думала о шестерёнках и передаточные числа были у неё в голове на поверхности.
На физике Мирр начал тему про упругость и деформацию материалов, и Стефани слушала с тем особым вниманием, когда слова на доске — это не абстракция, а описание того, что она делала руками.
Основы магии — лекция про классификацию стихий, которую Стефани слушала и думала о том, что её дар не вписывается в классификацию настолько, что для него даже корпуса отдельного нет.
Между занятиями она записывала — жуки в двери, трещины в котле, зубы Дары, перелом. Подробно, как сказала Крас. Цифры, описания, то, как именно она это видела.
День шёл своим чередом.
До ужина.
* * *
Столовая в понедельник вечером была полной.
Они сидели все четверо — Дара с полной тарелкой разных блюд, Томас с книгой рядом, Эрик у окна. Стефани ела и думала о жуках в двери, о которых нужно было куда-нибудь сообщить, потому что дверь мастерской была ей нужна целой.
За соседним столиком сидели незнакомые студенты.
Один второкурсник, судя по нашивке, выделялся на общем фоне. Светловолосый, с той уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, что им всё сходит с рук. Он разговаривал с приятелями громко — не потому, что не умел иначе, а потому что хотел, чтобы слышали.
Стефани его не замечала.
До тех пор, пока он не встал и не подошёл к их столику.
— Эй, — сказал он, останавливаясь рядом. Голос у него был из тех, которые Стефани уже научилась узнавать — с той особой интонацией человека, который уверен в результате. — Ты же та малышка кузнец с первого курса?
Пауза.
Дара положила вилку.
Томас поднял взгляд от книги.
Эрик открыл записную книжку.
Стефани посмотрела на студента.
Что-то в ней дёрнулось — знакомое, привычное. Кулак под столом сам начал складываться.
Но она вспомнила Красс: «Запомните ощущение. Оно вам понадобится». Вспомнила завтрак в субботу — как удержала себя. Как сказала «я занята» ровным голосом.
Попробовала найти это ощущение сейчас.
Студент улыбнулся — видимо, принял её паузу за растерянность.
— Малышка, — сказал он — не хочешь провести вечер в компании настоящего парня?
Это была ошибка.
Не потому, что Стефани не смогла удержать контроль. Нет — она вполне осознанно выдохнула, почувствовала, как злость поднимается и остаётся, никуда не уходит, и приняла решение.
Сознательное решение.
Иногда нужно спустить пар.
Левый апперкот пошёл снизу — резкий, с полным вложением корпуса, с тем самым поворотом через переднюю ногу, который Крайт называл «неправильным хватом, но хорошим вложением».
Папа был прав.
Левый был слишком резкий.
Студент описал дугу.
Широкую.
Приземлился он на стол, от которого подошел к ней. Лежал, покрытый едой и напитками. Потом начал подниматься, с помощью друзей — медленно, держась за челюсть рукой. Лицо у него было, какое бывает у людей, которые понимают, что что-то сломано, но ещё не до конца осознали масштаб.
Он что-то панически мычал, но говорить не мог.
В столовой стояла тишина.
Стефани опустила руку.
Смотрела на него.
Что-то было не так. Не в том смысле, что она жалела — нет. В том смысле, что результат был другим. Кассель в первый день встал сам, отряхнулся, разговаривал. Мирна Олдт поднялась с достоинством. Даже тот третьекурсник в столовой встал и ушёл своими ногами.
Этот держался за челюсть и не мог говорить.
— Хруст, — сказал Томас тихо.
Не вопрос. Констатация.
Дара смотрела на студента. Потом на Стефани. Потом снова на студента.
— Он... — начала она.
— Ты сломала ему челюсть, — сказал Томас.
Стефани смотрела на свои руки.
Обычные руки. Руки кузнеца — с мозолями на правильных местах, с сухожилиями, которые читались чётко. Руки, которые с одиннадцати лет держали молот. Руки, которые ковали металл не меньше трёх часов в день.
Не магия.
Просто руки.
— Подождите, — сказал Томас. Голос у него был странным — тем особым тоном, который появлялся, когда он складывал что-то в голове и результат его удивлял. — Кассель. Олдт. Тот студент в субботу.
— Томас? — спросила Дара.
— Никто ничего не сломал, — сказал он. — При таких ударах. При таких расстояниях. — Пауза. — А сейчас — сломана челюсть от одного удара.
Стефани смотрела на него, слегка побледнев.
«При таких ударах. При таких расстояниях. Боже, я ведь могла убить его!»
Она думала об этом. Кассель полетел на два метра и встал. Мирна Олдт сбила с ног ректора и поднялась без единого ушиба. Физически — результаты были несоразмерны с тем, что должно было быть.
— Каналы, — сказала она медленно.
— Что? — спросила Дара.
— Красс говорила про каналы. — Стефани смотрела на свои руки. — Что сила шла через них неправильно. Через забитые каналы — под давлением, криво, не туда. — Пауза. — Каждый раз, когда я ударяла кого-то — в момент контакта что-то происходило. Не намеренно. Просто — происходило.
— Зачарование при ударе, — сказал Томас.
— Укрепление, — сказала, осознав всё, Стефани. — Дар укреплял в месте контакта. Я не знала. Я просто била — а что-то внутри страховало.
Томас смотрел на неё.
Потом на студента с челюстью.
Потом снова на неё.
— Сейчас каналы пусты, — сказал он.
— Да.
— Значит — ничего не страховало.
— Да.
Пауза.
Эрик достал записную книжку. Открыл. Посмотрел на студента. Потом написал что-то — коротко, одну строчку.
— Просто рука, — сказал он. — семь лет у горна. Без магии.
— Да, — сказала Стефани.
Дара смотрела на неё долго, будто что-то взвешивая.
Потом сказала:
— Он три недели приставал к моей соседке Нене. У неё уже не было сил идти в столовую в определённое время. — Пауза. — Я знаю, что это не делает сломанную челюсть хорошей вещью. — Ещё пауза. — Но я рада, что ты была рядом.
Стефани смотрела на свои руки.
«Просто руки. Семь лет у горна».
Раньше дар защищал. Теперь — нет. Это был факт, который нужно было принять и учесть. Как учитывают новые свойства металла при изменении состава.
Она опустила руки.
— Нужно позвать кого-нибудь, — сказала она. — Ему нужен лекарь.
— Уже бежит. Как и охрана.
* * *
Ректора Холма, судя по выражению его лица, когда Стефани вошла в кабинет, уже несколько недель посещало ощущение, что эта конкретная студентка является источником событий, не предусмотренных ни одним академическим уставом.
— Студентка Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — Присаживайтесь.
Стефани села.
За последние три недели она несколько раз оказывалась в ситуациях, требующих объяснений. Дориан Кассель — первый день. Мирна Олдт — второй инцидент. Сейчас — третий.
Ректор смотрел на неё.
— Это было осознанное решение? — спросил он.
— Да, — сказала Стефани.
— Вы понимаете, что...
В дверь постучали.
Холм посмотрел на дверь с выражением человека, который ждал этого и при этом не ждал что это всё же случится.
— Войдите.
Дверь открылась.
Вошли десять первокурсниц — все сразу, одним потоком, с видом людей, принявших коллективное решение и намеренных его придерживаться. Впереди шла девушка, которую Стефани видела несколько раз в столовой, но имени не знала.
— Ректор Холм, — сказала девушка. — Мы пришли дать показания.
Холм посмотрел на десять первокурсниц.
Потом на Стефани.
Потом снова на десять первокурсниц.
— Показания, — повторил он.
— Студент Веррен систематически приставал к нескольким студенткам первого курса в течение нескольких недель, — сказала девушка ровно, пока остальные молча кивали. — У нас есть конкретные случаи, даты и свидетели. — Пауза. — Мы хотим, чтобы это было зафиксировано.
В дверь снова постучали.
Холм уже выглядел человеком, у которого заканчиваются административные ресурсы для обработки происходящего.
— Войдите, — сказал он.
Вошёл физрук Кестер.
С той же записной книжкой, что и тогда, когда приходил к флигелю Стефани в день, когда она делала амулет. Прошёл к ректорскому столу, встал сбоку с видом человека, пришедшего по делу.
— Кестер, — сказал Холм, устало потерев переносицу. — Вы тоже хотите сделать заявление?
— Студентка Лютенберг-Фламберг посещает академическую зарядку с первого дня без пропусков, — сказал Кестер. — Один раз не пришла. — Пауза. — Я пришёл к ней с претензией. Она была в кузнице, что-то ковала. А поскольку разогрев горна требует времени, то она начала работу задолго до зарядки. — Ещё пауза. — Сегодня сообщила, через подругу, что ей нужна консультация у профессора Крас. Профессор подтвердила, что консультация была действительно нужна. Та, кто знает, что такое дисциплина, просто так бить не будет.
В кабинете стало тихо.
Холм смотрел на физрука.
Потом на десять первокурсниц.
Потом на Стефани.
Стефани сидела ровно, руки на коленях. Не торжествовала — просто сидела и ждала. Она умела ждать.
Холм взял со стола лист бумаги.
Посмотрел на него. Потом отложил.
— Студентка Лютенберг-Фламберг, — сказал он. — Использование физической или магической силы против другого студента является нарушением устава академии. Это фиксируется. — Пауза. — Обстоятельства будут учтены при рассмотрении дисциплинарных мер против вас и против студента Веррена. А вы, барышни, должны были сообщить это намного раньше, а не ждать удобного момента! — Строгий взгляд заставил первокурсниц потупить взгляды, сам ректор повернулся снова к Стефани. — Запомните, Стефания, даже если вас простят, это не означает, что подобное приемлемо как метод решения проблем. Вы понимаете разницу?
— Да, — сказала Стефани.
— Хорошо. Дисциплинарный комитет соберется завтра, после обеда. — Холм посмотрел на девушек у двери. — Ваши показания будут зафиксированы. Все. Отдельно. — Потом на Кестера. — Спасибо, Бруно.
Кестер кивнул.
Развернулся.
Уходя, бросил взгляд на Стефани — короткий, без выражения.
Но Стефани поняла его правильно.
* * *
Вечером во флигеле было тихо.
Она сидела у верстака с блокнотом — записывала всё, что сказала Крас. Про каналы, про восприятие, про то, почему видение работает раньше, чем зачарование. Рядом — заметки про жуков в двери. Про котёл.
Потом написала отдельно: «Спросить у Крас — неосознанное укрепление при ударе. Как это работает. Можно ли научиться делать это осознанно, когда появятся силы».
Подчеркнула.
Потом посмотрела на тренировочный клинок, который лежал на верстаке.
Хороший клинок. Тяжелее стандартного, с правильным балансом, с зерном металла без включений.
Она взяла его в руку.
Подержала.
Не пыталась зачаровать — просто держала. Чувствовала вес, баланс, то, как рукоять сидит в ладони.
И видела его структуру — ровную, однородную, без дефектов.
Хорошая работа.
«Работа только началась», — сказала она себе. — «Нужно довести его и сделать рукоять».
За окном октябрь опускался на академию — холодный, тёмный, честный.
Горн горел, согревая душу.
Помню)) Щас буду тоебовать фоты подушечек!)
Что такое оплата апельсином?
Вот я тоже пришла к этому) обычно еще длинные подушки внутри или синтепон, который сбивается или шарики, что шуршат, прям бесят))